Неточные совпадения
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще
стоял неподвижно
на одном и том же месте, как человек, который весело вышел
на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть
на все, и вдруг неподвижно
остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
Человек
остановился на пороге, посмотрел молча
на Раскольникова и ступил шаг в комнату. Он был точь-в-точь как и вчера, такая же фигура, так же одет, но в лице и во взгляде его произошло сильное изменение: он смотрел теперь как-то пригорюнившись и,
постояв немного, глубоко вздохнул. Недоставало только, чтоб он приложил при этом ладонь к щеке, а голову скривил
на сторону, чтоб уж совершенно походить
на бабу.
Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты
стояли у самых сходов, и
на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел,
остановился и что-то в воду бросает.
Видите, барыни, —
остановился он вдруг, уже поднимаясь
на лестницу в нумера, — хоть они у меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да довремся же, наконец, и до правды, потому что
на благородной дороге
стоим, а Петр Петрович… не
на благородной дороге
стоит.
«Чем, чем, — думал он, — моя мысль была глупее других мыслей и теорий, роящихся и сталкивающихся одна с другой
на свете, с тех пор как этот свет
стоит?
Стоит только посмотреть
на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы
останавливаетесь на полдороге!
Порфирий Петрович несколько мгновений
стоял, как бы вдумываясь, но вдруг опять вспорхнулся и замахал руками
на непрошеных свидетелей. Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел
на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего
на Николая, и направился было к нему, но вдруг
остановился, посмотрел
на него, перевел тотчас же свой взгляд
на Николая, потом опять
на Раскольникова, потом опять
на Николая и вдруг, как бы увлеченный, опять набросился
на Николая.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он
остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то
на ухо. Он поднял голову и увидал, что
стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Вдруг он
остановился и увидел, что
на другой стороне улицы,
на тротуаре,
стоит человек и машет ему рукой.
И пробились было уже козаки, и, может быть, еще раз послужили бы им верно быстрые кони, как вдруг среди самого бегу
остановился Тарас и вскрикнул: «
Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!» И нагнулся старый атаман и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу
на морях, и
на суше, и в походах, и дома.
— Да он славно бьется! — говорил Бульба,
остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки
на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что
стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?
— Знаю, чувствую… Ах, Андрей, все я чувствую, все понимаю: мне давно совестно жить
на свете! Но не могу идти с тобой твоей дорогой, если б даже захотел… Может быть, в последний раз было еще возможно. Теперь… (он опустил глаза и промолчал с минуту) теперь поздно… Иди и не
останавливайся надо мной. Я
стою твоей дружбы — это Бог видит, но не
стою твоих хлопот.
Мы идем, идем —
Остановимся,
На леса, луга
Полюбуемся.
Полюбуемся
Да послушаем,
Как шумят-бегут
Воды вешние,
Как поет-звенит
Жавороночек!
Мы
стоим, глядим…
Очи встретятся —
Усмехнемся мы,
Усмехнется нам
Лиодорушка.
Бабушка была уже в зале: сгорбившись и опершись
на спинку стула, она
стояла у стенки и набожно молилась; подле нее
стоял папа. Он обернулся к нам и улыбнулся, заметив, как мы, заторопившись, прятали за спины приготовленные подарки и, стараясь быть незамеченными,
остановились у самой двери. Весь эффект неожиданности,
на который мы рассчитывали, был потерян.
Опять блеснула молния, и послышался удар; и, трепля крыльями, как бы стараясь удержаться
на воздухе, птица
остановилась,
постояла мгновенье и тяжело шлепнулась о топкую землю.
Кочегар
остановился, но расстояние между ним и рабочими увеличивалось, он
стоял в позе кулачного бойца, ожидающего противника, левую руку прижимая ко груди, правую, с шапкой, вытянув вперед. Но рука упала, он покачнулся, шагнул вперед и тоже упал грудью
на снег, упал не сгибаясь, как доска, и тут, приподняв голову, ударяя шапкой по снегу, нечеловечески сильно заревел, посунулся вперед, вытянул ноги и зарыл лицо в снег.
На пороге одной из комнаток игрушечного дома он
остановился с невольной улыбкой: у стены
на диване лежал Макаров, прикрытый до груди одеялом, расстегнутый ворот рубахи обнажал его забинтованное плечо; за маленьким, круглым столиком сидела Лидия;
на столе
стояло блюдо, полное яблок; косой луч солнца, проникая сквозь верхние стекла окон, освещал алые плоды, затылок Лидии и половину горбоносого лица Макарова. В комнате было душисто и очень жарко, как показалось Климу. Больной и девушка ели яблоки.
Он
остановился на углу, оглядываясь: у столба для афиш лежала лошадь с оторванной ногой,
стоял полицейский, стряхивая перчаткой снег с шинели, другого вели под руки, а посреди улицы — исковерканные сани, красно-серая куча тряпок, освещенная солнцем; лучи его все больше выжимали из нее крови, она как бы таяла...
— Черт побери — слышите? — спросил Правдин, ускоряя шаг, но, свернув за угол,
остановился, поднял ногу и, спрятав ее под пальто, пробормотал, держась за стену,
стоя на одной ноге: — Ботинок развязался.
К собору, где служили молебен, Самгин не пошел, а
остановился в городском саду и оттуда посмотрел
на площадь; она была точно огромное блюдо, наполненное салатом из овощей, зонтики и платья женщин очень напоминали куски свеклы, моркови, огурцов. Сад был тоже набит людями, образовав тесные группы, они тревожно ворчали;
на одной скамье
стоял длинный, лысый чиновник и кричал...
Остановились перед витриной ярко освещенного магазина. За стеклом, среди евангелий, в золоченых переплетах с эмалью и самоцветами,
на черном бархате возвышалась митра, покрытая стеклянным колпаком, лежали напрестольные кресты,
стояли дикирии и трикирии.
Елизавета Львовна
стояла, скрестив руки
на груди. Ее застывший взгляд
остановился на лице мужа, как бы вспоминая что-то; Клим подумал, что лицо ее не печально, а только озабоченно и что хотя отец умирал тоже страшно, но как-то более естественно, более понятно.
«
Стой!
стой!» — раздался голос, слишком мне знакомый, — и я увидел Савельича, бежавшего нам навстречу. Пугачев велел
остановиться. «Батюшка, Петр Андреич! — кричал дядька. — Не покинь меня
на старости лет посреди этих мошен…» — «А, старый хрыч! — сказал ему Пугачев. — Опять бог дал свидеться. Ну, садись
на облучок».
Подходя к комендантскому дому, мы увидели
на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди
стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы
остановились было смотреть
на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед за нами. «А здесь, — прибавил он, — нечего вам смотреть».
Не доезжая до заставы, у которой вместо часового
стояла развалившаяся будка, француз велел
остановиться, вылез из брички и пошел пешком, объяснив знаками ямщику, что бричку и чемодан дарит ему
на водку.
Вечером, идучи к адмиралу пить чай, я
остановился над люком общей каюты посмотреть, с чем это большая сковорода
стоит на столе. «Не хотите ли попробовать жареной акулы?» — спросили сидевшие за столом. «Нет». — «Ну так ухи из нее?» — «Вы шутите, — сказал я, — разве она годится?» — «Отлично!» — отвечали некоторые. Но я после узнал, что те именно и не дотрогивались до «отличного» блюда, которые хвалили его.
Зеленый только было запел: «Не бил барабан…», пока мы взбирались
на холм, но не успел кончить первой строфы, как мы вдруг
остановились, лишь только въехали
на вершину, и очутились перед широким крыльцом большого одноэтажного дома, перед которым уже
стоял кабриолет Ферстфельда.
Мы пошли обратно к городу, по временам
останавливаясь и любуясь яркой зеленью посевов и правильно изрезанными полями, засеянными рисом и хлопчатобумажными кустарниками, которые очень некрасивы без бумаги: просто сухие, черные прутья, какие остаются
на выжженном месте. Голоногие китайцы,
стоя по колено в воде, вытаскивали пучки рисовых колосьев и пересаживали их
на другое место.
В городке этом нашли казаки много добра, скотины, ковров, мехов и меду много, похоронили мертвых, отдохнули, забрали добро с собой и поплыли дальше. Недалеко проплыли, смотрят —
на берегу как город
стоит, войска конца-края не видать, и все войско окопано канавой, и канава лесом завалена.
Остановились казаки. Стали думать; собрал Ермак круг. «Ну, что, ребята, как быть?»
Проезжал через Диканьку блаженной памяти архиерей, хвалил место,
на котором
стоит село, и, проезжая по улице,
остановился перед новою хатою.
Алеша
остановился и как-то неопределенно взглянул
на отца Паисия, но снова быстро отвел глаза и снова опустил их к земле.
Стоял же боком и не повернулся лицом к вопрошавшему. Отец Паисий наблюдал внимательно.
Алеша хотел было обнять его, до того он был доволен. Но, взглянув
на него, он вдруг
остановился: тот
стоял, вытянув шею, вытянув губы, с исступленным и побледневшим лицом и что-то шептал губами, как будто желая что-то выговорить; звуков не было, а он все шептал губами, было как-то странно.
А между тем он иногда в доме же, аль хоть
на дворе, или
на улице, случалось,
останавливался, задумывался и
стоял так по десятку даже минут.
На половине дороги Снегирев внезапно
остановился,
постоял с полминуты как бы чем-то пораженный и вдруг, поворотив назад к церкви, пустился бегом к оставленной могилке.
«Он в освещенном вагоне,
на бархатном кресле сидит, шутит, пьет, а я вот здесь, в грязи, в темноте, под дождем и ветром —
стою и плачу», подумала Катюша,
остановилась и, закинув голову назад и схватившись за нее руками, зарыдала.
Но позади арестанток,
на той стороне,
стояла еще одна женщина, и Нехлюдов тотчас же понял, что это была она, и тотчас же почувствовал, как усиленно забилось его сердце и
остановилось дыхание.
Она вздрогнула, быстро опустилась
на стул и опустила голову. Потом встала, глядя вокруг себя, меняясь в лице, шагнула к столу, где
стояла свеча, и
остановилась.
— А мой-то сумасшедший что затеял!.. — начала она и
остановилась, поглядев
на Бережкову, оробела и
стояла в недоумении.
Остановился на Тверском бульваре,
на том месте, где
стоит ему памятник,
остановился в той же самой позе, снял шляпу с разгоряченной головы…
А в конце прошлого столетия здесь
стоял старинный домище Челышева с множеством номеров
на всякие цены, переполненных Великим постом съезжавшимися в Москву актерами. В «Челышах»
останавливались и знаменитости, занимавшие номера бельэтажа с огромными окнами, коврами и тяжелыми гардинами, и средняя актерская братия — в верхних этажах с отдельным входом с площади, с узкими, кривыми, темными коридорами, насквозь пропахшими керосином и кухней.
На самом перевале, у подножия большого кедра,
стояла маленькая кумирня, сложенная из корья. Старик китаец
остановился перед ней и сделал земной поклон. Затем он поднялся и, указывая рукой
на восток, сказал только 2 слова...
В то время кабан так бывает жирен, что не долго может бегать под собаками. Когда его погоняют часа два, он забивается в чащу и
останавливается. Тогда охотники бегут к тому месту, где он
стоит, и стреляют. По лаю собак можно знать, стал ли кабан, или бежит. Если он бежит, то собаки лают с визгом, как будто их бьют; а если он
стоит, то они лают, как
на человека, и подвывают.
Когда моему сыну было лет пять, Галахов привез ему
на елку восковую куклу, не меньше его самого ростом. Куклу эту Галахов сам усадил за столом и ждал действия сюрприза. Когда елка была готова и двери отворились, Саша, удрученный радостью, медленно двигался, бросая влюбленные взгляды
на фольгу и свечи, но вдруг он
остановился,
постоял,
постоял, покраснел и с ревом бросился назад.
Тигр не шел прямо, а выбирал такие места, где было меньше снегу, где гуще были заросли и больше бурелома. В одном месте он взобрался
на поваленное дерево и долго
стоял на нем, но вдруг чего-то испугался, прыгнул
на землю и несколько метров полз
на животе. Время от времени он
останавливался и прислушивался; когда мы приближались, то уходил сперва прыжками, а потом шагом и рысью.
—
Стой! — Затопало копытами по дороге.
Остановились, слушают. Потопало, как лошадь, и
остановилось. Тронулись они — опять затопало. Они
остановятся — и оно
остановится. Подполз Жилин, смотрит
на свет по дороге —
стоит что-то. Лошадь не лошадь, и
на лошади что-то чудное,
на человека не похоже. Фыркнуло — слышит. «Что за чудо!» Свистнул Жилин потихоньку, — как шаркнет с дороги в лес и затрещало по лесу, точно буря летит, сучья ломает.
Выехал Жилин вперед,
остановился и ждет, пока подойдет обоз. Слышит, сзади
на рожке заиграли, — опять
стоять. Жилин и подумал: «А не уехать ли одному, без солдат? Лошадь подо мной добрая, если и нападусь
на татар — ускачу. Или не ездить?..»
[Селение
стоит на перепутье; едущие зимою из Александровска в Корсаковск или наоборот непременно
останавливаются здесь.
От думы они поехали
на Соборную площадь, а потом
на главную Московскую улицу. Летом здесь
стояла непролазная грязь, как и
на главных улицах, не говоря уже о предместьях, как Теребиловка, Дрекольная, Ерзовка и Сибирка. Миновали зеленый кафедральный собор, старый гостиный двор и
остановились у какого-то двухэтажного каменного дома. Хозяином оказался Голяшкин. Он каждого гостя встречал внизу, подхватывал под руку, поднимал наверх и передавал с рук
на руки жене, испитой болезненной женщине с испуганным лицом.
В Кукарский завод скитники приехали только вечером, когда начало стемняться. Время было рассчитано раньше. Они
остановились у некоторого доброхота Василия, у которого изба
стояла на самом краю завода. Старец Анфим внимательно осмотрел дымившуюся паром лошадь и только покачал головой. Ведь, кажется, скотина, тварь бессловесная, а и ту не пожалел он, — вон как упарил, точно с возом, милая, шла.
Именно под этим впечатлением Галактион подъезжал к своему Городищу. Начинало уже темниться, а в его комнате светился огонь. У крыльца
стоял чей-то дорожный экипаж. Галактион быстро взбежал по лестнице
на крылечко, прошел темные сени, отворил дверь и
остановился на пороге, — в его комнате сидели Михей Зотыч и Харитина за самоваром.
Толпа
остановилась перед домом Марка Данилыча, а мещанские парнишки с учениками уездного училища взлезли
на забор, что
стоял насупротив смолокуровского дома, и, как вороны, расселись
на нем.